Неточные совпадения
Испуганный жид припустился тут же во все лопатки, как только могли вынести его тонкие, сухие икры. Долго еще
бежал он без оглядки между козацким табором и потом далеко
по всему чистому
полю, хотя Тарас вовсе не гнался за ним, размыслив, что неразумно вымещать запальчивость на первом подвернувшемся.
Отчего
по ночам, не надеясь на Захара и Анисью, она просиживала у его постели, не спуская с него глаз, до ранней обедни, а потом, накинув салоп и написав крупными буквами на бумажке: «Илья»,
бежала в церковь, подавала бумажку в алтарь, помянуть за здравие, потом отходила в угол, бросалась на колени и долго лежала, припав головой к
полу, потом поспешно шла на рынок и с боязнью возвращалась домой, взглядывала в дверь и шепотом спрашивала у Анисьи...
А иногда он проснется такой бодрый, свежий, веселый; он чувствует: в нем играет что-то, кипит, точно поселился бесенок какой-нибудь, который так и поддразнивает его то влезть на крышу, то сесть на савраску да поскакать в луга, где сено косят, или посидеть на заборе верхом, или подразнить деревенских собак; или вдруг захочется пуститься
бегом по деревне, потом в
поле,
по буеракам, в березняк, да в три скачка броситься на дно оврага, или увязаться за мальчишками играть в снежки, попробовать свои силы.
Чу! конь стучит копытами,
Чу, сбруя золоченая
Звенит… еще беда!
Ребята испугалися,
По избам разбежалися,
У окон заметалися
Старухи, старики.
Бежит деревней староста,
Стучит в окошки палочкой.
Бежит в
поля, луга.
Собрал народ: идут — кряхтят!
Беда! Господь прогневался,
Наслал гостей непрошеных,
Неправедных судей!
Знать, деньги издержалися,
Сапожки притопталися,
Знать, голод разобрал!..
Самгин шагал мимо его, ставил ногу на каблук, хлопал подошвой
по полу, согревая ноги, и ощущал, что холод растекается
по всему телу. Старик рассказывал: работали они в Польше на «Красный Крест», строили бараки, подрядчик — проворовался,
бежал, их порядили продолжать работу поденно, полтора рубля в день.
Самгин оглянулся;
поле было безлюдно, лишь далеко,
по шоссе,
бежала пара игрушечных лошадей, бесшумно катился почтовый возок.
Я видел, как
по кровле одного дома, со всеми признаками ужаса,
бежала женщина: только развевались
полы синего ее халата; рассыпавшееся здание косматых волос обрушилось на спину; резво работала она голыми ногами.
Вот, пожалуй…» Но меня потянуло
по совершенно отвесной покатости
пола, и я
побежал в угол, как давно не бегал.
Мальчишка лет десяти, с вязанкой зелени, вел другого мальчика лет шести; завидя нас, он бросил вязанку и маленького своего товарища и кинулся без оглядки
бежать по боковой тропинке в
поля.
Поселенцы,
по обыкновению, покинули свои места, угнали скот, и кто мог,
бежал дальше от границ Кафрарии. Вся пограничная черта представляла одну картину общего движения. Некоторые из фермеров собирались толпами и укреплялись лагерем в
поле или избирали убежищем укрепленную ферму.
Когда наша шлюпка направилась от фрегата к берегу, мы увидели, что из деревни бросилось
бежать множество женщин и детей к горам, со всеми признаками боязни. При выходе на берег мужчины толпой старались не подпускать наших к деревне, удерживая за руки и за
полы. Но им написали по-китайски, что женщины могут быть покойны, что русские съехали затем только, чтоб посмотреть берег и погулять. Корейцы уже не мешали ходить, но только старались удалить наших от деревни.
Я поглядел и увидал —
по полю бегут два волка: один матерой, другой молодой. Молодой нес на спине зарезанного ягненка, а зубами держал его за ногу. Матерой волк
бежал позади.
Я шел
по дороге и сзади себя услыхал крик. Кричал мальчик-пастух. Он
бежал полем и на кого-то показывал.
Он
по утрам с удовольствием ждал, когда она, в холстинковой блузе, без воротничков и нарукавников, еще с томными, не совсем прозревшими глазами, не остывшая от сна, привставши на цыпочки, положит ему руку на плечо, чтоб разменяться поцелуем, и угощает его чаем, глядя ему в глаза, угадывая желания и бросаясь исполнять их. А потом наденет соломенную шляпу с широкими
полями, ходит около него или под руку с ним
по полю,
по садам — и у него кровь
бежит быстрее, ему пока не скучно.
Она двумя пальцами взяла за голову рыбу, а когда та стала хлестать хвостом взад и вперед, она с криком: «Ай, ай!» — выронила ее на
пол и
побежала по коридору.
Он взял фуражку и
побежал по всему дому, хлопая дверями, заглядывая во все углы. Веры не было, ни в ее комнате, ни в старом доме, ни в
поле не видать ее, ни в огородах. Он даже поглядел на задний двор, но там только Улита мыла какую-то кадку, да в сарае Прохор лежал на спине плашмя и спал под тулупом, с наивным лицом и открытым ртом.
— Верочка, что с тобою? — муж обнимает ее. — Ты вся дрожишь. — Муж целует ее. — У тебя на щеках слезы, у тебя холодный пот на лбу. Ты босая
бежала по холодному
полу, моя милая; я целую твои ножки, чтобы согреть их.
…Пастух хлопает длинным бичом да играет на берестовой дудке; мычание, блеянье, топанье
по мосту возвращающегося стада, собака подгоняет лаем рассеянную овцу, и та
бежит каким-то деревянным курцгалопом; а тут песни крестьянок, идущих с
поля, все ближе и ближе — но тропинка повернула направо, и звуки снова удаляются.
Намокшие травы низко склонились к земле, примолкло все живое, притихло, лишь изредка на роняющей желтые листья березе закаркает отчаянно мокрая ворона, либо серый, летом отъевшийся русак, весь осклизлый от мокреты, высунет, прядая ушами, головку из растрепанного ветром, полузасохшего бурьяна и, заслышав вдали топот лошадиных копыт, стремглав метнется в сторону и с быстротой вольного ветра клу́бом покатится
по полю, направляя пугливый свой
бег к перелеску.
Двор был пустынен по-прежнему. Обнесенный кругом частоколом, он придавал усадьбе характер острога. С одного краю, в некотором отдалении от дома, виднелись хозяйственные постройки: конюшни, скотный двор, людские и проч., но и там не слышно было никакого движения, потому что скот был в стаде, а дворовые на барщине. Только вдали, за службами,
бежал по направлению к
полю во всю прыть мальчишка, которого, вероятно, послали на сенокос за прислугой.
Пассажирский поезд весело
бежал с юга на север, пересекая золотые хлебные
поля и прекрасные дубовые рощи, с грохотом проносясь
по железным мостам над светлыми речками, оставляя после себя крутящиеся клубы дыма.
Клонится солнце на запад… Пусть их старухи да молодки
по домам идут, а батьки да свекры, похмельными головами прильнув к холодным жальникам, спят богатырским сном… Молодцы-удальцы!.. Ярило на
поле зовет — Красну Горку справлять, песни играть, хороводы водить, просо сеять, плетень заплетать… Девицы-красавицы!.. Ярило зовет —
бегите невеститься…
По степи, вдоль и поперек, спотыкаясь и прыгая,
побежали перекати-поле, а одно из них попало в вихрь, завертелось, как птица, полетело к небу и, обратившись там в черную точку, исчезло из виду.
Он очень низко кланялся отцу, прикасаясь рукой к
полу, и жаловался на что-то, причем длинная седая борода тряслась, а
по старческому лицу
бежали крупные слезы.
Находя во мне живое сочувствие, они с увлеченьем предавались удовольствию рассказывать мне: как сначала обтают горы, как
побегут с них ручьи, как спустят пруд, разольется
полая вода, пойдет вверх
по полоям рыба, как начнут ловить ее вятелями и мордами; как прилетит летняя птица, запоют жаворонки, проснутся сурки и начнут свистать, сидя на задних лапках
по своим сурчинам; как зазеленеют луга, оденется лес, кусты и зальются, защелкают в них соловьи…
Ему ясно видно было, как французы
бежали к бастиону
по чистому
полю и как толпы их с блестящими на солнце штыками шевелились в ближайших траншеях.
Добежав уже до внешнего рва, все смешались в глазах Козельцова, и он почувствовал боль в груди и, сев на банкет, с огромным наслаждением увидал в амбразуру, как толпы синих мундиров в беспорядке
бежали к своим траншеям, и как
по всему
полю лежали убитые и ползали раненые в красных штанах и синих мундирах.
Артур возле дорога,
по полю,
бежит, вдруг стоп — остановился.
Пессимизм есть все-таки ложь, потому что он пугается страданий жизни, отрекается от жизни,
бежит с
поля сражения, совершает предательство
по отношению к жизни.
Не таким приехал он в него, как прежде. Бывало, только приедет, крикнет во весь двор: «Егеря!», — и
бежит к собакам, да целые дни и рыщет
по полям за зайцами.
Луна, поднимаясь вверх, действительно все светлей и светлей начала освещать окрестность. Стало видно прежде всего дорогу, потом — лесок
по сторонам; потом уж можно было различать
поля и даже какой хлеб на них рос. Лошади все веселей и веселей
бежали, кучер только посвистывал на них.
Оставив павильон, я пошел на Ходынку мимо
бегов, со стороны Ваганькова, думая сделать круг
по всему
полю и закончить его у шоссе.
Не
по нраву ей, что ли, это пришлось или так уж всем естеством баба пагубная была — только стала она меня оберегаться. На улице ли встретит — в избу хоронится, в
поле завидит — назад в деревню
бежит. Стал я примечать, что и парни меня будто на смех подымают; идешь это
по деревне, а сзади тебя то и дело смех да шушуканье."Слышь, мол, Гаранька, ночесь Парашка от тоски
по тебе задавиться хотела!"Ну и я все терпел; терпел не от робости, а
по той причине, что развлекаться мне пустым делом не хотелось.
Через час мать была в
поле за тюрьмой. Резкий ветер летал вокруг нее, раздувал платье, бился о мерзлую землю, раскачивал ветхий забор огорода, мимо которого шла она, и с размаху ударялся о невысокую стену тюрьмы. Опрокинувшись за стену, взметал со двора чьи-то крики, разбрасывал их
по воздуху, уносил в небо. Там быстро
бежали облака, открывая маленькие просветы в синюю высоту.
Зазвенел тугой татарский лук, спела тетива, провизжала стрела, угодила Максиму в белу грудь, угодила каленая под самое сердце. Закачался Максим на седле, ухватился за конскую гриву; не хочется пасть добру молодцу, но доспел ему час, на роду написанный, и свалился он на сыру землю, зацепя стремя ногою. Поволок его конь
по чисту
полю, и летит Максим, лежа навзничь, раскидав белые руки, и метут его кудри мать сыру-земли, и
бежит за ним
по полю кровавый след.
Поднявши стаю, надобно следить глазами за ее
полетом, всегда прямолинейным, и идти или, всего лучше, ехать верхом
по его направлению; стая перемещается недалеко; завалившись в долинку, в овражек или за горку, она садится большею частию в ближайший кустарники редко в чистое
поле, разве там, где перелет до кустов слишком далек; переместившись, она
бежит шибко, но собака, напавши на след снова, легко ее находит.
В хорошую погоду они рано утром являлись против нашего дома, за оврагом, усеяв голое
поле, точно белые грибы, и начинали сложную, интересную игру: ловкие, сильные, в белых рубахах, они весело бегали
по полю с ружьями в руках, исчезали в овраге и вдруг,
по зову трубы, снова высыпавшись на
поле, с криками «ура», под зловещий бой барабанов,
бежали прямо на наш дом, ощетинившись штыками, и казалось, что сейчас они сковырнут с земли, размечут наш дом, как стог сена.
Жандармский ключ
бежал по дну глубокого оврага, спускаясь к Оке, овраг отрезал от города
поле, названное именем древнего бога — Ярило. На этом
поле,
по семикам, городское мещанство устраивало гулянье; бабушка говорила мне, что в годы ее молодости народ еще веровал Яриле и приносил ему жертву: брали колесо, обвертывали его смоленой паклей и, пустив под гору, с криками, с песнями, следили — докатится ли огненное колесо до Оки. Если докатится, бог Ярило принял жертву: лето будет солнечное и счастливое.
Кожемякин задремал, и тотчас им овладели кошмарные видения: в комнату вошла Палага, оборванная и полуголая, с растрёпанными волосами, она на цыпочках подкралась к нему, погрозила пальцем и, многообещающе сказав: «подожди до света, верно говорю — до света!» перешагнула через него и уплыла в окно; потом его перебросило в
поле, он лежал там грудью на земле, что-то острое кололо грудь, а
по холмам, в сумраке, к нему прыгала, хромая на левую переднюю ногу, чёрная лошадь, прыгала, всё приближаясь, он же, слыша её болезненное и злое ржание, дёргался, хотел встать,
бежать и — не мог, прикреплённый к земле острым колом, пронизавшим тело его насквозь.
И вот живет она, ему на страх и на погибель, волшебная, многовидная, следит за ним, обманывает, смеется: то
по полу катается, то прикинется тряпкою, лентою, веткою, флагом, тучкою, собачкою, столбом пыли на улице, и везде ползет и
бежит за Передоновым, — измаяла, истомила его зыбкою своею пляскою.
— Бог весть! — сказал старик, покачивая головою. — Вишь, какой торопыга! словно
по полю бежит! Смотри, вплавь пошел!.. Дело!.. дело!.. Лихо, молодец!.. Знатно!.. Вот это по-нашенски!
От того ли посвисту сыр-бор преклоняется и лист с деревьев осыпается; он бьет коня
по крутым ребрам; богатырский конь разъяряется, мечет из-под копыт
по сенной копне;
бежит в
поля, земля дрожит, изо рта пламя пышет, из ноздрей дым столбом.
Все миновало… Поезд несется так быстро, точно гонится кто за ним. Навстречу
бегут по-прежнему
поля, коровушки, деревни… Лес… Милый лес, родненькие деревни! Не быть там больше Дуне… Никогда! Никогда!
Сквозь листья дождик пробирался;
Вдали на тучах гром катался;
Блистая, молния струёй
Пещеру темну озаряла,
Где пленник бедный мой лежал,
Он весь промок и весь дрожал… //....................
Гроза по-малу утихала;
Лишь капала вода с дерев;
Кой-где потоки меж холмов
Струею мутною
бежалиИ в Терек с брызгами впадали.
Черкесов в темном
поле нет…
И тучи врозь уж разбегают,
И кой-где звездочки мелькают;
Проглянет скоро лунный свет.
Скользя
по утреннему снегу,
Друг милый, предадимся
бегуНетерпеливого коня
И навестим
поля пустые,
Леса, недавно столь густые,
И берег, милый для меня.
Компаньонки
бежали в переднюю; несколько минут спустя старый слуга в ливрейном фраке приносил медный таз с пучком мяты на раскаленном кирпиче и, торопливо выступая
по узким половикам,
поливал ее уксусом.
Хмель совсем уже успел омрачить рассудок приемыша. Происшествие ночи живо еще представлялось его памяти. Мысль, что жена и тетка Анна
побежали в Сосновку, смутно промелькнула в разгоряченной голове его. Ступая нетвердою ногою
по полу, он подошел к двери и отворил ее одним ударом. Он хотел уже броситься в сени, но голос старухи остановил его на пороге и рассеял подозрения. Тем не менее он топнул ногой и закричал во все горло...
Наши лавочники, чтобы позабавить эту голодную рвань, поили собак и кошек водкой или привязывали собаке к хвосту жестянку из-под керосина, поднимали свист, и собака мчалась
по улице, гремя жестянкой, визжа от ужаса; ей казалось, что ее преследует
по пятам какое-то чудовище, она
бежала далеко за город, в
поле, и там выбивалась из сил; и у нас в городе было несколько собак, постоянно дрожавших, с поджатыми хвостами, про которых говорили, что они не перенесли такой забавы, сошли с ума.
Потянулись
поля. На жнивьях
по обе стороны темнели густые копны каоляна и чумизы. Я ехал верхом позади обоза. И видно было, как от повозок отбегали в
поле солдаты, хватали снопы и
бежали назад к повозкам. И еще
бежали, и еще, на глазах у всех. Меня нагнал главный врач. Я угрюмо спросил его...
Изумруд, семимесячный стригунок, носится бесцельно
по полю, нагнув вниз голову и взбрыкивая задними ногами. Весь он точно из воздуха и совсем не чувствует веса своего тела. Белые пахучие цветы ромашки
бегут под его ногами назад, назад. Он мчится прямо на солнце. Мокрая трава хлещет
по бабкам,
по коленкам и холодит и темнит их. Голубое небо, зеленая трава, золотое солнце, чудесный воздух, пьяный восторг молодости, силы и быстрого
бега!